Служба в армии для знаменитого русского артиста Юрия Никулина началась в неполные 18 лет осенью 1939 года. И сразу — война. Но Никулину повезло: он был направлен в шестую батарею второго дивизиона 115-го зенитно-артиллерийского полка, которая во время советско-финской войны находилась под Сестрорецком и охраняла воздушные подступы к Ленинграду. Работы у бойцов ПВО было немного из-за слабой финской авиации, но испытать тяготы и лишения пришлось: будущий артист успел побывать в госпитале с отмороженными во время боевого задания ногами. За несколько месяцев до демобилизации Никулина грянула Великая Отечественная война. Артист, дарящий с экранов радость зрителям и сегодня, даже там находил место для юмора. Вот одна из его военных баек, связанная уже с наступлением Красной армии.
Летом 1944 года наша армия гнала фашистов по всей линии соприкосновения. Никулин находился на первом прибалтийском фронте. По воспоминаниям артиста, наступление было настолько стремительным, что часть немецких частей оставались в лесах, отрезанные от своих.
И были случаи, что стоит батарея — вдруг выходит взвод немцев и смотрит обалдело. Там сидят уже русские и кашу едят. Ну, сдавались в плен. Но были те, кто в плен не сдавались, и нам говорили, чтобы мы держались на чеку,
— вспоминает артист.
У нас был повар. Такой маленький, рыжий, глаза у него были прищурены, коренастый. Любил врать. Страшно хвастал. Он сам был вологодский, жил под Вологдой. И рассказывал, что у него брат такой был здоровый, что трёхпудовую гирю через трёхэтажный дом перекидывал. Врал, что он убивал по сорок уток. Как рыбу ловил… Вообще врал страшно. Говорил: «Если бы мне дали батальон, я бы делал дела»,
— описывает Никулин сослуживца.
Юрий Никулин обожал розыгрыши. И вот выдался момент пошутить над хвастливым поваром.
И вот взяли какой-то немецкий обоз, а там — брошенная немецкая форма. Я смотрю: новый немецкий китель, пилотка… Посмотрел, а в кустах стоит наша кухня, и Круглов этот шурует, варит кашу, концентрат наворачивает. Думаю, дай я его разыграю. Рабочего по кухне нет, ушёл, видно, за дровами.
Никулин переоделся: немецкая пилотка, очки, китель. На грудь повесил немецкий автомат.
И так из кустов высунулся метров за 50 от него. Говорю: «Ку-ку». Он озирается, думает, кукушка, может. Я опять: «Ку-ку». И тут он меня увидал. А я его поманил пальцем. Молча, по-немецки-то я не говорю. Мол, сдавайся. Он посмотрел на меня пристально. Не подал виду, что увидал. Запел, дров подбросил. Потом ка-а-ак прыснул в кусты на четвереньках — и нет его. Я кричу: «Вася, Вася!» Всё, исчез.
Повар пришёл только к вечеру, когда сослуживцы уже не знали, что и думать. Никулин про розыгрыш никому не рассказал.
Пришёл к вечеру. «Где ты был?», — спрашивает его командир батареи. Он говорит: «Я готовлю кашу, три немца выходят. Я — за ними. Я их преследовал, они убежали». Командир говорит: «Как же ты преследовал, когда винтовка твоя осталась на дереве висеть?» Он говорит: «С палкой бежал. Они уже обезумели от страха».
